Аграфена, насупясь, суетилась по хозяйству. У ней горе выражалось по-своему. Она в тот день с ..
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
Питер Дженнингс, комментатор Эй-би-си тут же выдал это в эфир в вечерних новостях, а русские тут же кое-ч..
Краткое содержание книги «Сухово-Кобылин Александр Васильевич. Смерть Тарелкина»
Тарелкин не получил от своего начальника Варравина ни гроша — не только за дело Муромских, но и за многие последующие дела. Однако жить продолжал на широкую ногу.
И вот теперь положение его уже не бедственное, а катастрофическое. Бесчисленные кредиторы берут за горло. Ему не миновать увольнения со службы и долговой тюрьмы.
И это в то время, когда он может сорвать с Варравина громадный куш! У него в руках «вся Варравинская интимнейшая переписка», то есть бумаги, изобличающие Варравина во взяточничестве и прочих должностных преступлениях, — Тарелкин выкрал их у начальника.
Но ведь Варравин, которому Тарелкин уже намекнул о бумагах, сотрет его в порошок. Во всяком случае, поможет кредиторам немедленно засадить его в «сибирку». Как быть? А вот как — имитировать собственную смерть! С мертвого денег не возьмешь. А вот с Варравина Тарелкин «деньги усладительно, рубль за рублем, куш за кушем потянет», — переждет годик-другой, а затем, «поместившись в безопасном месте», начнет зло и дерзко шантажировать Его Превосходительство!
К тому же и случай для «смерти» самый подходящий. Тарелкин только что — с кладбища. «Похоронил кости» своего товарища по квартире, надворного советника Силы Силыча Копылова. А он-то, родимый, как прописано в его формуляре (паспорте), «холост. Родни нет, детей нет; семейства не имеет». Стало быть, никто о нем не обеспокоится, даже кредиторы — долгов тоже нет! А формулярчик-то его — вот он! у Тарелкина! Прочие документы и вещички покойного Силы Силыча — здесь, на квартире. Отлично! «Покойным» теперь будет Тарелкин, а Копылов «живым»!
Тарелкин гримируется под Копылова, шестидесятилетнего старика. Рядится в его одежды. Расстается со своим париком, который он носил постоянно, скрывая плешь. Вынимает вставные зубы, горбится. Приклеивает бакенбарды… Ни дать ни взять — Копылов!
Да, но теперь нужно похоронить Тарелкина — «устроить официальную несомненную смерть». Для этого уже извещена о его кончине полиция. Приглашены сослуживцы на квартиру покойного. Есть и покойный. В гробу посреди траурно затемненной комнаты лежит ватная кукла в мундире Тарелкина. Дабы к ней близко не подходили и особо в нее не всматривались, Тарелкин приказывает служанке Мавруше накупить тухлой рыбы и подложить её в гроб, а когда придут сослуживцы голосить и причитать: потому, мол, так провонял Тарелкин, что лежит давно, похоронить нет денег. Пусть-ка они, подлецы, похоронят товарища на свой счет!
В квартиру, наполненную нестерпимой вонью, являются чиновники во главе с Варравиным. Мавруша превосходно разыгрывает спектакль. Играет свою роль и зловоние, побуждающее сослуживцев поскорее дать Мавруше деньги на похороны и убраться вон из смрадной квартиры. Все покидают её с облегчением.
Один только Варравин страшно обеспокоен: Мавруша (по наущению Тарелкина) дала ему знать, что покойный прятал какие-то секретные бумаги, а где? Бог его знает, полиция придет описывать имущество — сыщет. Для Варравина это — смерть! Он должен найти эти бумаги, пока они не попали в руки властям. И потому он снова возвращается на квартиру Тарелкина.
Варравин грозно приказывает Мавруше показать эти бумаги покойного. Но своих писем среди них он, разумеется, отыскать не может. Они за пазухой у Тарелкина, который, посмеиваясь, прячется здесь же, в квартире, на копыловской половине, отделенной ширмой.
Наконец заявляется и полиция — квартальный надзиратель Расплюев. Да-да, тот самый Расплюев, мошенник и шулер! Теперь он при должности. Варравин тут же замечает все свойства квартального надзирателя — и тупую услужливость, и скудоумие, и агрессивность. Они ему на руку. Он приказывает Расплюеву «опросить» Маврушу на предмет неких пропавших бумаг покойного. Расплюев «опрашивает» служанку, тыча ей в нос кулаком. Но результата нет.
Варравин в отчаянии. Для Тарелкина же, напротив, все складывается отлично. Он уже открыто разгуливает по квартире под видом Копылова. Уже выносят и гроб с его «телом». И Тарелкин даже произносит поминальную речь по «усопшему» в присутствии Варравина и прочих чиновников. Мрачно-комическая феерия идет полным ходом!
Тарелкин собирает чемоданы — он поедет из Петербурга в Москву и там будет ждать своего часа. За сборами и застает его Расплюев, вернувшийся на квартиру с похорон. Сюда же набиваются толпой кредиторы, жаждущие взять в оборот должника. Тарелкин с наслаждением их выпроваживает — должник почил, а имущество описано!
Но вот еще один кредитор — какой-то капитан Полутатаринов… Странно! — такого кредитора не было у Тарелкина… И что он, подлец, плетет?! Он якобы одолжил покойному золотые часы. И теперь ему нужно их поискать — везде! даже в бумагах… Тарелкин еще не догадывается, что кредитор — его хитроумный шеф, переодевшийся в поношенную военную шинель, приклеивший густые усы, напяливший парик и зеленые очки.
Впрочем, и Варравин не узнает Тарелкина. Заговаривая зубы Расплюеву и уверяя мнимого Копылова, что покойник был отъявленным негодяем и мошенником, он роется в шкафах и комодах — ищет свои письма. Тарелкин, забываясь от обиды и злобы, с излишним жаром защищает «покойного». Слово за слово, — разговор оборачивается скандалом. Капитан Полутатаринов, он же Варравин, вдруг замечает, что Копылов очень смахивает на Тарелкина — не хватает только волос и зубов. И тут в комоде обнаруживаются парик и зубы Тарелкина!!
С помощью Расплюева, связавшего «покойника» полотенцем, «Полутатаринов» силой водружает на голову «Копылова» парик, вставляет ему зубы… Да это же — Тарелкин! Несомненно! «Полутатаринов» хорошо его знал! Расплюев полагает, что здесь имеет место случайное сходство — ведь он самолично похоронил Тарелкина. Однако Варравин, оставаясь для Расплюева капитаном Полутатариновым (Тарелкин-то своего шефа уже узнал), советует квартальному надзирателю «этого субъекта не выпускать и аресту подвергнуть». Расплюев изучает копыловский паспорт — он, кажется, в порядке.
В эту минуту из полицейской части является подчиненный Расплюева мушкатер Качала с бумагами, из которых явствует, что надворный советник Сила Силыч Копылов скончался. Ба! Расплюев теперь в полной растерянности, нет — в ужасе! Копылов умер… Тарелкин умер… А кто же тогда этот фантастический господин, который по паспорту Копылов, а по виду Тарелкин?!
И вот тут Варравин, продолжающий играть роль доброхотного капитана, берет ситуацию в свои руки. Он внушает Расплюеву, что перед ним вурдалак, оборотень! Его надо скручивать веревками, тащить в полицейскую часть и сажать в «секрет», то есть в карцер.
Теперь уже для Варравина все идет как по маслу. Связанный Тарелкин сидит в «секрете». Расплюев воодушевленно докладывает частному приставу Оху, что «на квартире умершего Тарелкина и умершего Копылова» он взял оборотня. Дело серьезное. Пристав порывается доложить о нем по начальству. Как вдруг является Варравин — уже в своем собственном виде. «Вникнув» в дело, он объявляет, что оно архисерьезное — «сверхъестественное». За его расследование наверняка будут даны чины и ордена! А если доложить начальству, оно спустит своего следователя — все почести достанутся чужаку. Лучше раскручивать дело самим. Оборотня же для скорейшей раскрутки дела следует пытать жаждой, совершенно не давать ему воды: от этого оборотни не умирают, а только приходят в «сильное томление».
Стараниями Варравина главным следователем по делу об оборотничестве назначается Расплюев. Помогает ему Ох, мушкатеры Качала и Шатала.
И дело раскручивается на полную катушку!
Арестовывается, избивается, допрашивается, сажается в «секретную» или облагается данью всякий, кто попадается под руку — от дворника и прачки до купца и помещика, В страхе перед следователями свидетели дают любые требуемые показания. Да и как не давать! Дело-то ведь уже не просто «сверхъестественное». Дело — государственной важности! Главный оборотень, измученный жаждой, чистосердечно показывает, что оборотней — «целая партия». Его сообщники — «весь Петербург и вся Москва». Да что там! Расплюев «такого мнения», что оборотничеству подвержено «все наше отечество». А посему «следует постановить правилом: всякого подвергать аресту», всякого «подозревать» и «хватать»!! «Все наше! — хохоча, вопят Расплюев и Ох. — Всю Россию потребуем».
Но требуется, в сущности, один только Тарелкин. Когда «оборотень» от пытки жаждой доходит уже до предсмертного «томления», является Варравин. Допрос теперь ведет он.
Он приказывает Качале принести в «секретную» стаканчик проточной воды и, держа его перед глазами подследственного, смачно расхваливает содержимое — ах, до чего ж хороша водица! Тарелкин может выпить её прямо сейчас! Но только в том случае, если вернет Варравину его секретные бумаги. Тарелкин их отдает. Дело сделано. Чиновник снова всех обыграл. Тарелкину остается только умолять Варравина выдать ему хотя бы паспорт Копылова — жить-то без паспорта невозможно! Получив формуляр и аттестаты Копылова, Тарелкин благодарит начальника — «отца родного» — за милость и убирается вон.
... В ту пору носили черные платья, длинные и очень строгие, а на grudiah маленькие серебристые значочки с разными мужскими именами -- Джо, Майк и так далее. Считалось, что это mallshiki, с которыми они ложились spatt, когда им было меньше четырнадцати. Они все поглядывали в нашу сторону, и я уже чуть было не сказал (тихонько, разумеется, уголком rta), что не лучше ли троим из нас слегка porezvittsia, а бедняга Тем пусть, дескать, отдохнет, поскольку нам всего-то и проблем, что postavitt ему пол-литра беленького с подмешанной туда на сей раз дозой синтемеска, хотя все-таки это было бы не по-товарищески. С виду Тем был весьма и весьма отвратен, имя вполне ему подходило, но в mahafshe ему цены не было, особенно liho он пускал в ход govnodavy. -- Ну, что же теперь, а? Hanurik, сидевший рядом со мной на длинном бархатном сиденье, идущем по трем стенам помещения, был уже в полном otjezde: glazzja остекленевшие, сидит и какую-то murniu бубнит типа "Работы хрюк-хряк Аристотеля брым-дрым становятся основательно офиговательны". Hanurik был уже в порядке, вышел, что называется, на орбиту, а я знал, что это такое, сам не раз пробовал, как и все прочие, но в тот вечер мне вдруг подумалось, что это все-таки подлая shtuka, выход для трусов, бллин. Выпьешь это хитрое молочко, свалишься, а в bashke одно: все вокруг bred и hrenovina, и вообще все это уже когда-то было. Видишь все нормально, очень даже ясно видишь -- столы, музыкальный автомат, лампы, kisok и malltshikov, -- но все это будто где-то вдалеке, в прошлом, а на самом деле ni hгепа и нет вовсе. Уставишься при этом на свой башмак или, скажем, на ноготь и смотришь, смотришь, как в трансе, и в то же время чувствуешь, что тебя словно зашкирку взяли и трясут, как котенка. Трясут, пока все из тебя не вытрясут. Твое имя, тело, само твое "я", но тебе plevatt, ты только смотришь и ждешь, пока твой башмак или твой ноготь не начнет желтеть, желтеть, желтеть...
