Он проносился мимо мартышек, которые заговаривали с ним на своем быстром языке, и он отвечал им теми же быстрыми звуками, говоря, что спешит и не может задержаться. В любое другое время..
"Не знаю". У него заблестели глаза. "Если ты не знаешь, что это, значит это - джаз". Потом с его ртом произошло что-т..
Erik Egeberg. “Бесы” у Достоевского и “Картины прошедшего” Сухово-Кобылина
Что в произведениях Ф. М. Достоевского выступают бесы, общеизвестно; ведь один из его самых знаменитых романов носит именно название Бесы, Но наличие бесовской силы не ограничивается одним этим произведением, напротив, оно обнаруживается в ряде других сочинений Достоевского, от первых произведений писателя до Братьев Карамазовых.
Можно думать, что интерес Достоевского к бесам представляет собой исключение среди русских писателей-реалистов; ведь Достоевский так связан с романтизмом, даже с т. н. готическим романом ужасов. Но в действительности дело обстоит иначе. В литературе русского реализма, начиная от самых его основоположников, Пушкина и Гоголя, тема черта или беса имеет немалое значение и прослеживается у целого ряда писателей. Среди них мы находим и Льва Толстого, который с самого начала своей писательской деятельности боролся именно с романтическим элементом в искусстве - и которого, следовательно, нельзя подозревать в симпатиях к художественной системе этого течения.
Но что такое, собственно, бес /или близкие понятия черт, демон и т. п. /? Если подойти ближе к этой проблеме, скоро станет очевидно, что у каждого писателя эти слова имеют свое содержание, не совпадающее с их содержанием у других писателей. Так, у Толстого чертова сила явно связана с похотью и, разумеется, заманчиво было бы свести "беса" к этому понятию, находящемуся в полном соответствии с миропониманием эпохи реализма. Но такое отождествление лишь редко можно считать оправданным, в большинстве же случаев оно приводит к непозволительному упрощению и обеднению литературного произведения. Понятия черт, бес, дьявол и т. д. восходят к религиозным поверьям /христианским и нехристианским/, и хотя их связь с этим происхождением часто более или менее затушевывается, она очень редко полностью потеряна. Из этого следует, что содержание, скрывающееся в таких словах, как бес и т. п., находится где-то в силовом поле между строго определенным религиозным представлением и явлениями нетрансцендентного мира.
Среди писателей русского реализма, в произведениях которых важную роль играют бесы, выделяется Александр Васильевич Сухово-Кобылин /1817-1903/. В продолжение своей долгой жизни он написал всего три художественных произведения: пьесы Свадьба Кречинского, Дело и Смерть Тарелкина, в 1869-ом году появившиеся в печати под общим заглавием Картины прошедшего. Принято считать что в этой трилогии автор в художественной форме воспроизводит опыт своей встречи с русским судом и русской полицией после таинственной смерти его любовницы Луизы Симон-Диманш в 1850-ом году. Однако, к собственным переживаниям присоединяются и литературные влияния, среди которых исследователи чаще всего обращают внимание на драматургию Скриба, а также на Ревизора Гоголя. Вообще сатира на суд является одной излюбленной темой драматической литературы всех времен, и три драмы Сухово-Кобылина можно рассматривать именно как такую сатиру.
При этом следует принять во внимание два обстоятельства. Во-первых, поскольку автор изображает старый негласный суд дореформенного времени, сатира направлена не только против самого судопроизводства, но и против всей тесно сросшейся с ним государственной бюрократии. Во-вторых, судопроизводство находится в центре внимания лишь во второй драме, Дело. Вообще все три драмы разные; формально объединяют их в трилогию общие персонажи /1-ой и 2-ой драм, с одной стороны, 2-ой и 3-ей с другой/ и отдельные намеки на события предыдущих пьес в двух последних. В соответствии с этим можно предположить, что роль бесовской силы в этих трех произведениях не одинакова.
В первой пьесе она едва чувствуется. У помещика Муромского есть дочь, которую хочет выдать замуж ее тетка /матери у нее нет/. Этим случаем пользуется франт, игрок и шулер Михаил Кречинский, который в конце пьесы, после разных перипетий, оказывается на 35.000 рублей богаче - за счет ошеломленных Муромских.
Конец пьесы Свадьба Кречинского является концом в традиционном смысле слова, но тем не менее Сухово-Кобылин использует его в качестве исходного пункта для своеобразного продолжения в драме Дело, где свирепствует борьба между правдой и неправдой, - и в этой-то борьбе и проявляется бесовская сила. Семья Муромских втягивается в бесконечное судебное дело, приводящее к гибели старого отца семейства, Этим кончается пьеса - и история Муромских.
Но Сухово-Кобылин пишет новую, третью пьесу, находящуюся в определенной связи с предыдущей. В Смерти Тарелкина изображается уже не борьба правды с неправдой, а междоусобица злых сил, т. е. бюрократов, до этого рассматривавших дело Муромских.
В предыдущем бес, черт и т. п. упоминались не раз. Но на каком основании? Ведь Сухово-Кобылин сам не называет своих персонажей бесами, и в названиях драм нет никаких намеков на бесов. Как автор драматического произведения, он располагает лишь немногими средствами говорить от своего лица; самые важные из них - перечень и описание действующих лиц и сценические ремарки. Ими, в особенности первым из них, и пользуется автор. В перечне действующих лиц Свадьбы Кречинского еще ничего особенного нет, но в следующей драме соответствующий список, заметно увеличиваясь, превращается в ряд сжатых историй, содержащих характеристику и жизнеописание отдельных персонажей, правда, рассказанных в стиле, напоминающем уродливый подбор деталей и странные обобщения в гоголевской манере. Но самым примечательным новшеством, может быть, является распределение всех лиц на пять классов своеобразной иерархии, на вершине которой находятся начальства, a на дне - не лицо, слуга Муромских Тишка. А сами Муромские? Они собраны в предпоследнем классе, носящем название ничтожества, или частные лица. Первые же три класса занимают лица не частные, т. е. государственные - чиновники. Иерархия эта, таким образом, отражает общество, в котором не бюрократия обслуживает общество, а наоборот. В самом деле, эта пьеса показывает мир, где все поставлено вверх дном. В сатирах на суд это - известная ситуация, ибо если не царит правда, полная правда, то у власти ее противоположность, ложь и несправедливость. И в сатирах, конечно, ложь и несправедливость стараются изобразить как можно эффектнее, т. е. в больших размерах. Итак, своеобразие драмы Дело не может состоять в замещении правды неправдой, а в явной связи этой неправды с религиозными представлениями о дьявольской силе. Уже упомянутая выше иерархия свидетельствует об этом: первые два класса именуются начальствами и силами, а эти названия известны как обозначения классов небесной иерархии /по Псевдо-Дионисию/. Наша иерархия, разумеется, отнюдь не небесная, но, верша суд над людьми, она находится на Божьем месте и представляет собой именно искаженное отражение иерархии небесных сил.
Среди персонажей этой драмы обращает на себя внимание прежде всего действительный статский советник М. К. Варравин. В списке лиц говорится, что он "рабочее колесо какого ни есть ведомства" - в том числе и того ведомства, которое рассматривает дело Муромских. О его поведении мы узнаем лишь позже, но фамилия сразу же заставляет нас вспомнить разбойника Варавву, отпущенного вместо Христа в Страстную Пятницу. Этим сопоставлением Вар авва сделан своего рода "антихристом", и носитель его имени в Деле тоже воспринимается как антихрист, чему способствует не только его действительно антихристианские дела, но и недвусмысленное упоминание о нем как об антихристе.
Однако, каким образом может понятие "антихрист" возникнуть в среде Муромских? Эта в своем роде типичная патриотическая русская помещичья семья, живущая в деревне, имеет /впрочем, как все типичные дворяне художественной литературы/ европейское образование, что, казалось бы, мешает возникновению апокалиптического миропонимания. Этот своеобразный элемент автор, однако, вводит не посредством семьи Муромских, а через их приказчика Ивана Сидорова Разуваева, который "держится старой веры", -а вера в скорое пришествие антихриста, как известно, является неотменной составной частью мировоззрения старообрядчества. Тот же самый Иван Сидоров и проповедует учение о бесовской природе всей бюрократии:
Он-то самый и народил племя обильное и хищное - и все это большие и малые советники, и оное племя всю нашу христианскую сторону и обложило; и все скорби наши, труды и болезни от этого антихриста действительного статского советника, и глады и моры наши от его отродия; и видите, сударь, светопреставление уже близко, а теперь только идет репетиция... /Дело, дейст. 1, явл. 5/ Образованного дворянина Муромского изумляют эти рассуждения, но под конец ему приходится сознаться в том, что его приказчик прав. Третий класс иерархии составляют подчиненности, Если их начальник Варравин "рабочее колесо", то они "колеса, шкивы и шестерни бюрократии". Такими обозначениями автор подчеркивает бездушный, нечеловечный характер этой бюрократической системы, - характер, проявляющийся и в выборе фамилий отдельных чиновников: Чибисов, Герц, Шерц и Шмерц - то есть фамилии, посредством рифмы лишенные индивидуальности и подчиненные жесткой системе, Первые две выделяются и своей этимологией - они образованы на основе названий птиц /ибис и чибис/, а птицы традиционно /и в Библии, и в Физиологе, где ибису посвященна отдельная статья/ считаются нечистыми. Вообще животный, звериный характер представителей бюрократии постоянно подчеркивается.
Самая значительная из трех пьес Сухово-Кобылина, несомненно, Дело. Автор назвал ее драмой, тогда как Свадьба Кречинского названа комедией, а Смерть Тарелкина - комедией-шуткой. Суд с его сопоставлением правды и неправды также создает благоприятные условия для проявления бесовских сил. Но, как уже сказано, эти силы присутствуют и в двух остальных пьесах. О Свадьбе Кречинского мы вряд ли так отозвались, не зная продолжения. Но в этой-то комедии мы как раз и находим гротескную ситуацию, которая так характерна для проявления бесовских сил: человек чувствует, что старый, разумно построенный мир внезапно превращается в нечто бессмысленное, угрожающее. /1/ В такое положение ставят Муромского ловкие махинации Кречинского, и заключительные слова пьесы звучат: "Бежать, матушка, бежать! от срама бегут!" /Реплика Муромского. /
В третьей пьесе главные действующие лица нам уже знакомы - они eщe в Деле изображены как бесы малые и большие. Итак, действие Смерти Тарелкина мы с самого начала воспринимаем как жуткую бесовскую игру, показывающую новые стороны их уже знакомой природы.
Одно интересное обстоятельство, однако, обнаруживается лишь при сопоставлении всех трех драм: власть бесов, хотя и мощная и угрожающая, всегда не имеет прочной основы, потому что зиждется на лжи. В Свадьбе Кречинского нет никакой свадьбы, а в Смерти Тарелкина - никакой смерти. Правда, в Деле есть дело, но это именно дело необоснованное.
В русской литературе прошлого века, наверное, нет другого писателя, труд которого до такой степени пропитан изображением бесов. Однако, самым известным произведением, показывающим эту силу, несомненно является роман Достоевского Бесы, В проивоположность драмам Сухово-Кобылина, уже само название романа Достоевского заставляет читателя осмыслить его действие в определенном свете, и это толкование подкрепляется также двумя эпиграфами -из стихотворения Пушкина Бесы и из Библии /От Луки, гл. 8, ст. 32-36/.
Именно эта различная подготовленность читателя у Сухово-Кобылина и у Достоевского обуславливает многие из тех черт, которые отличают их произведения друг от друга. Не будь роман Достоевского назван Бесами, мы лишь с трудом установили бы бесовскую сущность деятельности молодого Верховенского и его банды. Не предлагая читателю толкования произведения в форме заголовка или эпиграфа, Сухово-Кобылин должен был ввести в свои произведения намеки на желаемое толкование.
Но у Достоевского бесовская тема не ограничивается соответствием общего хода действия с теми или иными представлениями о дьяволах. Текст романа Бесы обнаруживает частые намеки на эту тему, и эти детали именно на фоне заглавия и эпиграфов воспринимаются как таковые.
Во-первых, мы замечаем известное совпадение в наименовании персонажей. Как уже показано /2/, в Бесах, как и в трилогии Сухово-Кобылина, имеются персонажи с фамилиями, восходящими к обозначениям разных птиц: Лебядкин, Дроздов, Гаганов. Слово Ставрогин имеет другое происхождение, но имение этой семьи, Скворешники, явно связано с птицей скворец. К этим "птичьим именам" присоединяется еще один сходный пункт: ряд деталей, устанавливающих связь между персонажами романа и пресмыкающимися. Одна из глав имеет заголовок Премудрый змий /ч. 1, гл. 5/, и ряд черт молодого Верховенского, которого также называют "птенцом", напоминает змею или птицу. То же самое мы находим у Сухово-Кобылина, пьесы которого, в особенности две последние, изобилуют деталями, заставляющими читателя /или зрителя/ думать именно о таких животных.
Птицы и пресмыкающиеся как класс более "отдалены" от человека, чем млекопитающие, и чаще представлены в качестве воплощения злых, нечеловеческих сил. Как известно, такое употребление мы находим также в Библии, почему оно и приобрело особенный авторитет. Итак, нет ничего удивительного в том, что разные писатели пользуются этими символами. Но тем не менее кажется такое совпадение, как у Достоевского и Сухово-Кобылина, достойным внимания.
Однако, есть еще одно, может быть более интересное, сходство между романом Достоевского и трилогией Сухово-Кобылина. Оба писателя знают о таком превращении мира, в котором мир теряет свой смысл. Как уже сказано, оно имеет место в конце комедии Свадьба Кречинского, потом, в более усиленном виде, в последнем акте драмы Дело, где оно вызывает смерть старого Муромского. В романе Бесы соответствующее превращение менее внезапно, но его кульминация, - благотворительное собрание в пользу бедных гувернанток, - сопровождается тем же жгучим чувством "срама, от которого бегут".
Интересно, что несмотря на успехи и непонятную власть над умами, Петр Верховенский также строит свое господство на пустом обмане, на несуществующей революционной организации. Эта пустота - сходное качество у обоих писателей. Но следует добавить, что Достоевский развивает этот мотив иначе, чем Сухово-Кобылин, делая пустоту свойством психологии таинственного героя романа Николая Ставрогина.
Мы пока занимались, главным образом, сходством Достоевского и Сухово-Кобылина, затемняя, может быть, при том существенные различия между обоими писателями. Теперь, кажется, пора обратиться именно к тому, что их отличает.
Одно обстоятельство сразу бросается в глаза: у Сухово-Кобылина бесы отождествлены с представителями государственной власти, между тем как у Достоевского они вселились в группу людей, восстающих против той же власти. И роман Бесы, и драматическая трилогия Сухово-Кобылина Картины прошедшего /вопреки заглавию, несомненно выбранному по цензурным соображениям/ являются атаками, но -направленными в разные стороны. Так эти произведения и были восприняты современниками, но нам кажется, что под различием в направлении таится более существенное сходство. Ибо у обоих писателей бесы изображаются как незаконная власть, как узурпаторы. Только успех у них разный: у Сухово-Кобылина им уже удалось упрочиться, тогда как у Достоевского их посягательства на власть в конце концов терпят поражение.
Если главная разница состоит не в направлении атaк, она все же связана с идеологическим содержанием данных произведений. В трилогии Сухово-Кобылина, точнее, в Деле, носителем определенной идеологии является прежде всего Иван Сидоров, осмысляющий события в свете староверческого учения. И это толкование подтверждается ходом событий.
В одном немаловажном пункте идеология Ивана Сидорова совпадает с воззрениями Достоевского, выраженными в романе Бесы /а также в ряде других сочинений/: бесовская сила является чем-то нерусским, чем-то навязанным России извне. Ведь Иван Сидоров утверждает, что племя чиновников "всю нашу христианскую сторону и обложило", и ряд чиновников носит фамилии явно нерусского происхождения. Однако, если задуматься об идеологии самих бесов или людей, одержимых бесами, то обнаруживается глубокое различие между Сухово-Кобылиным и Достоевским. Чиновники у первого не являются носителями никаких идей, они все пропитаны жаждой наживы. Их стремление к личному обогащению не оправдывается никакой "философией"; как нечто стихийное, оно в таком оправдании отнюдь не нуждается. Правда, стремление это у разных чиновников проявляется по-разному, но это уже зависит не от определенных идей, а от разности их натур.
У Достоевского, автора Бесов, все совсем иначе. Разумеется, и у него действуют разные темпераменты и характеры, но главные персонажи живут прежде всего не по своей натуре, а в соответствии с определенной идейной системой, которая владеет ими. Вследствие этого мы наблюдаем в Бесах своеобразную борьбу идей с прирожденными наклонностями человека. Придавая идеям такое значение, Достоевский и может создать образ Николая Ставрогина, своею противоречивостью отличающийся от всех персонажей Сухово-Кобылина. Правда, и его и Варравина можно рассматривать как антихристов, "народивших племя обильное и хищное", хотя такой параллелизм усложняется наличием в романе Достоевского фигуры Петра Верховенского. Но если это "нарождение" у Достоевского изображается как процесс рассеивания идей, то у Сухово-Кобылина оно обеспечивает лишь единство натуры всех советников, больших и малых.
Однако, роль идей в творчестве Достоевского не всегда была такая, какую мы наблюдаем в Бесах. Его более ранние произведения /примерно до середины 1860-х гг. / не содержат в себе такого вполне развитого идейного плана, и трилогия Сухово-Кобылина действительно имеет немало сходных черт с этими произведениями. Ситуация Муромских напоминает положение семейства Ихменевых в романе Униженные и оскорбленные. Во-первых, оба главы семейства являются разновидностями одного и того же литературного типа честного, доброго и трудолюбивого, но наивного помещика-офицера. Они оба вовлекаются в бесконечный судебный процесс, приводящий к их полному разорению, а причина их несчастья в обоих произведениях - необузданные искатели наслаждений. Интересно также, что оба писателя придают этим персонажам более или менее отчетливые бесовские черты. Кречинского /в конце Свадьбы Кречинского/ называют зверем, а князя Петра Валковского Достоевский наделяет целым рядом черт, намекающих на его бесовскую натуру. Однако, уже в Униженных и оскорбленных обнаруживается своеобразие Достоевского, хотя не с такой ясностью, как в более поздних романах. Старший князь Валковский, в отличие от Кречинского, не просто бессовестный искатель счастья, но человек, поступающий по какой-то злой идее и сам сознающий трагизм собственного положения. Если Сухово-Кобылин в драме Дело может смягчить впечатление, произведенное Кречинским в предыдущей пьесе, посредством предостерегательного письма, направленного Муромскому, то такое поведение было бы совершенно непонятым у князя Валковского. Правда, оно было бы до такой же степени немыслимо у Варравина и большинства других чиновников, но у них оно противоречило бы их природе, и о трагизме не могло бы быть и речи.
Итак, основное различие между Сухово-Кобылиным и Достоевским состоит в том, что первый изображает людей как бесов, тогда как последний, избегая столь обыкновенного отождествления, представляет бесов как силу, действующую внутри человека. Этим-то он и достигает той своеобразной динамичности в изображении людей, которая отличает его от других писателей, пользующихся традиционными, чаще всего библейскими, представлениями о бесах с целью выразить зло, непостигаемое умом.
... Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе - таковы (со всеми возможными вариациями и промежуточными стадиями) основные вполне приемлемые позиции для рук, для ладоней и пальцев, и если я перевожу их из одной в другую, то данное перемещение не есть проявление нервозности или, по крайней мере, уже не есть - после первой полудюжины моих с Доктором встреч; это скорее признание того факта, что, когда перед тобой множество равно желанных возможностей, ни одна из них, буде ты отдашь ей предпочтение, надолго тебя не устроит перед лицом остального, равно желанного множества, хотя по сравнению с любой другой возможностью, если брать по отдельности, она ничуть не хуже. Мне вдруг сейчас пришло в голову (то есть в 7.55 вечера, во вторник, 4 октября 1955 года, когда я все это пишу, наверху, в спальном блоке), что если принять последнее наблюдение за метафору, то как раз и выйдет история моей жизни в одной фразе - если быть точным, в последнем члене двойного номинативнопредикативного выражения, являющегося, в свою очередь, второй независимой частью этого более чем замысловатого сложносочиненного предложения. Ну, убедились, я и в самом деле преподавал грамматику. Оно, в общем-то, и не предполагалось, что вы будете чувствовать себя свободно в Комнате Директив и Консультаций, потому что, в конце концов, вы приходили сюда не расслабляться, а за советом. Чувствуй вы себя совершенно свободно, советы Доктора вы стали бы принимать этак между делом, с ленцой, вроде как завтрак, который вам приносит в постель облаченный в ливрею слуга, то есть излишне критично - это взяв, а то отодвинувши в сторону, и ели бы столько, сколько вам хочется, не больше и не меньше...
