поклона и целуют на нем пребывающее Евангелие, как бы Самого Господа, сидящего на престоле; целуют потом и самую трапезу и приступают к облачению себя в священные одежды, чт..
авая себя за порядочных путешественников, не раз, конечно, старались воспользоваться доверчивостию хозяев, хотя по крайней мере для того, чтобы пообедать на чужой счет или выпросить лошадь ..
Он любил бродить по ночам в полях. Жена бранила его. Конечно, она была в немалой мере расстроена, да и как могло быть иначе?..
Виктор Селезнёв. Известный враг или неизвестный защитник
О записке петербургского сановника до конца жизни так ничего и не узнал Сухово-Кобылин. Тот, кого он считал своим лютым врагом, тот, кого он навечно вывел в трилогии как ненавистного чиновного грабителя и оборотня, на самом деле был его единственным защитником на юридическом Олимпе Российской империи.
...После приговоров московского Надворного суда и Уголовной Палаты, где Сухово-Кобылина полностью оправдали, а крепостных приговорили к каторге, дело об убийстве Луизы Симон-Деманш, гражданской жены Сухово-Кобылина, было направлено в Санкт-Петербург, в Министерство юстиции, на консультацию.
Тут-то, в верховном органе российского правосудия, Сухово-Кобылина и поджидали самые неожиданные и коварные бюрократические ловушки.
В Москве суды доверяли в конце концов фактам, а не мифам: «особые мнения» так и оставались «особыми мнениями» и не могли повлиять на вынесение юридически обоснованных приговоров. А в петербургских судебных высях московские сказания победили точные факты.
При множестве худо увязанных меж собою законов, при закрытой системе судопроизводства, когда все полусекретно вершится в канцелярских лабиринтах, когда у обвиняемого или подозреваемого нет адвоката, а в газеты не проскользнет ни одна строчка о процессе, безбрежны приемы для любого толкования и приговора. Личные пристрастия, служебные или корыстные интересы чиновников, личные взгляды и характер их высокого начальства зачастую предопределяют ход следствия и судьбу человека. Министерство юстиции не могло вынести новый приговор: оно имело право либо утвердить московский приговор, либо передать дело на доследование, то есть пустить его по второму кругу.
В министерстве всерьез призадумались над шальной идейкой сенатора И. Н. Хотяинцева: а не пустить ли дело на доследование, авось да и откроются хоть какие-нибудь улики против этого дерзкого московского упрямца.
А. Рембелинский, друг Сухово-Кобылина, изучавший дело в архиве Государственного Совета, дивился умозаключениям министерских деятелей: «Если в описуемую эпоху плоха была полиция (не в авантаже, как известно, обретается она и поныне), плохи следственных и судебных дел мастера, то это по условиям времени не удивительно, но удивительно то, что в столице в центральном ведомстве не находилось, по-видимому, образованных и сведущих юристов, а находились казуисты, способные совершенно затемнить дело и придти к заключениям совершено необоснованным и произвольным»1.
Но суть была не столько в сановной эрудиции, сколько в сановной позиции, в личном отношении вершителей правосудия к Сухово-Кобылину. Впрочем, не все в верховном судилище предвзято относились к нашему герою.
Ни Рембелинский, ни сам Сухово-Кобылин так и не узнали, что сведущий и образованный юрист, способный дать ясное и обоснованное заключение, в Министерстве юстиции все-таки был. И оба наверняка несказанно удивились бы, если бы им назвали его имя.
Это был не кто иной, как Кастор Никифорович Лебедев. Да, тот самый Лебедев; его-то Сухово-Кобылин и высчитал тогда как одного из своих главных министерских недругов. И вывел на сцену как Кандида Касторовича Тарелкина — одного из главных и самых загадочных персонажей «Дела» и «Смерти Тарелкина». Любопытны почти текстуальные совпадения меж дневником сенатора (Сухово-Кобылин, разумеется, не мог знать этот дневник, по крайней мере, когда писал пьесы) и трилогией. В лейпцигском издании «Дела» Кандид Касторович поминает своего папашу — с многоопытного по канцелярской казуистике «тятинькой Кастором Никифорычем списывался»2, то есть впрямую называет имя и отчество Лебедева.
Сразу скажем: Лебедев не испытывал никаких личных симпатий ни к самому Сухово-Кобылину с его демонстративным моральным фрондерством, ни к людям его круга, попирающим, по мнению обер-прокурора, священные семейные устои. Тем большее значение имеет его здравая оценка дела.
Письма Елизаветы Васильевны Салиас де Турнемир к Сухово-Кобылину, отобранные у него при обыске на Сенной, это, как записывает Лебедев в своем дневнике в августе 1853 года, ни больше ни меньше как «курс Французских развратных правил, подробно и дельно изложенных на 6 листах, произведение знаменитой писательницы. Есть письма, дышащие невинною, страстною любовью; есть вопли упреков и отчаяния. В письмах самого любовника выражается постоянно какое-то самодовольство. Грустно видеть эту француженку, залетевшую в Москву, чтоб кончить ужасной смертью, и этих барышень и барынь, попирающих права семейные, и этого даровитого С.-К., поглощенного интригами, и, наконец, этих крепостных, отданных господином в рабство своей Французской любовнице»3.
В дневнике Лебедева, в ту пору — обер-прокурора 6-го Московского Департамента Правительствующего Сената, высвечена закулисная механика движения и рассмотрения дела на российском юридическом Олимпе.
Дело об убийстве парижской модистки и московской купчихи Луизы Симон-Деманш в министерстве курировал, выражаясь нынешним языком, товарищ министра П. Д. Илличевский. Один из тех деятелей (к ним причислен и панинский сподвижник М. И. Топильский), которые, по мнению Лебедева, весьма строгого в дневнике к своим министерским собратьям, «губят ведомство»4 своей невежественностью и бестолковостью.
Продолжим цитирование августовской записи из дневника Лебедева: «Дело это поставлено Илличевским в самое затруднительное положение: две недели журнал консультации ожидал рассмотрения, две недели рассматривается и вероятно еще будет рассматриваться. Вопрос идет о том: назначить ли новое следствие или решить дело по показанию людей. Я не ожидаю ничего от нового следствия»5.
Как видим, обер-прокурор достаточно трезво оценивает перспективы переследования и предлагает решить дело по показаниям крепостных, признавшихся в убийстве.
Но не только в дневнике зафиксировал Лебедев свое мнение. В Российском государственном историческом архиве мне удалось найти его обстоятельнейшую записку об убийстве Симон-Деманш, подготовленную для Общего собрания московских департаментов Правительствующего Сената. Записка, написанная от третьего лица, датирована 25 августа того же 1853 года.
Лебедев полагает, что «для предположения иного способа убийства и других виновных по делу не представляется никаких и отдаленных показаний или намеков. Два обстоятельства могли быть приняты здесь в соображение: кровавые пятна, обнаруженные в квартире Сухово-Кобылина, и отрицательство Козьмина и Егорова от сознания, сделанные подсудимыми, в рукоприкладстве в Сенат; но кровавые пятна, сколько можно судить по описанию, не представляют никакой важности, как потому, что они весьма малы и несвежи, так и потому, что полы в комнате Сухово-Кобылина мыты 11 Ноября, т. е. четыре дня спустя после убийства, по-видимому в обыкновенный день недели, без скрытия и поспешности, и нет основания думать, чтобы, замывая полы для сокрытия кровавых следов, не были замыты эти небольшие пятна. Притом объяснения, данные о сих пятнах Сухово-Кобылиным и его людьми, не заключают в себе ничего невероятного. — Что касается отрицательства подсудимых, то оно, в настоящем виде (листы 130—133), не только не может быть признано основательным, но представляется даже неправдоподобным <...>»6.
В записке убедительно доказывается полная невиновность Сухово-Кобылина. В ней в первый и, к сожалению, в последний раз в официальном документе признано, что Сухово-Кобылин «с самого начала дела» «наводил на следы обнаружения истины и наконец сделался прямым обвинителем, утверждая и доказывая, что убийство совершено для ограбления»7.
По мнению Лебедева, «настоящее дело заключает в себе все совпадения, для разрешения необходимые, и <...> новое дополнение не приведет к более положительному дознанию истины». А «сознание убийц следует признать за совершенное доказательство и затем принять единогласную резолюцию <...>»8.
Увы, умная и толковая записка, где все обосновывалось проверенными фактами, а не буйными домыслами, где дельно и в сжатой форме анализировались все судебные материалы, легла под сукно и никак не повлияла на дальнейший ход дела. Лебедевская записка не вошла ни в один официальный свод документов судебного процесса: обнаружить ее удалось в другом фонде Российского государственного исторического архива.
Ничего не узнал о записке Лебедева, напомним, и Сухово-Кобылин, видевший в обер-прокуроре своего заклятого врага.
Лебедев оказался прав. В 1854 году следственная комиссия, учрежденная по монаршему повелению для переследования дела, куда вошли генералы (или почти генералы) от Министерства юстиции, Министерства внутренних дел и корпуса жандармов, при всем генеральском усердии так и не смогла отыскать ни одного достоверного факта, ни одной хоть какой-нибудь прямой улики против Сухово-Кобылина.
ПЕРВЫЙ БИОГРАФ А. В. СУХОВО-КОБЫЛИНА
«Первому другу и дорогому Сомыслителю Николаю Васильевичу Минину в День 17 Сентября и Свершения моих семидесяти трех осеней»1, — записывает Сухово-Кобылин в 1890 году в день своего рождения.
Имя Николая Васильевича Минина (1851—1936) знают исследователи жизни и творчества великого русского писателя Сухово-Кобылина. Его записи о Сухово-Кобылине, отрывки из писем к нему драматурга цитируются учеными (хотя, по советской традиции, часто более чем небрежно). Однако о самом Николае Васильевиче мало что известно.
...Минины были соседями Сухово-Кобылина в Чернском уезде Тульской губернии; их имение находилось в 20 верстах от Кобылинки, родового владения Сухово-Кобылиных. Василий Петрович, отец Минина, избиравшийся на должность уездного предводителя дворянства «всю жизнь с 30-летнего возраста и до 74 лет» (Ед. хр. 1. Л. 90), был и тульским губернским предводителем.
Николай Васильевич познакомился с Сухово-Кобылиным в 1875 году, когда драматургу «было уже 58 лет. С тех пор и до самой его кончины мое знакомство с ним, скажу более, его хорошие отношения и симпатии ко мне не прерывались» (Там же. Л. 89).
5 декабря 1881 года Сухово-Кобылин подарил Минину «Картины прошедшего» (единственный дошедший до нас экземпляр этого издания с большой авторской правкой, с намеченным драматургом распределением ролей на премьере впервые разрешенного «Дела» в Александринском театре) и с дарственной надписью на шмуцтитуле: «Николаю Васильевичу Минину в Память первого Чтения Смерти Тарелкина в Кобылинке. Автор» (собрание И. С. Зильберштейна; ученый приобрел этот ценнейший экземпляр у Минина в 20-е годы). Комментарий Минина: «Первое чтение автором в Кобылинке в 1881 году 5 декабря при единичном присутствии лишь одного слушателя Николая Васильевича Минина» (Там же. Л. 42).
У Николая Васильевича в Петербурге была собственная «Русская фотография» (угол Невского и Малой Морской, № 9), где он не раз снимал своего великого друга. 8 апреля 1888 года, после аудиенции в Зимнем дворце у императора Александра III, Сухово-Кобылин «пошел прямо к Минину и снялся в том самом виде, как был на приеме в этот день, навсегда памятный для меня»2.
Минин долгое время управлял имениями Александра Васильевича. В 1892 году Сухово-Кобылин посоветовал ему поискать более надежную работу: «Любя вас должен обратиться к вам с убедительнейшею моею Просьбою. Вы еще молоды — Голова ваша еще Све- жа — примитесь за какое-нибудь практическое Дело, чтобы сколько-нибудь упрочить вашу будущность — не откладывайте это Дело. Время идет с ужасающею Скоростию и скоро вы можете очутиться в совершенно безвыходном Положении, когда вам уже не будет возможности приискать себе Место»3.
Минин внял совету своего старшего друга и поступил на Александровский сталелитейный и сталеваренный завод в Петербурге. 17 марта 1895 года он извещает Сухово-Кобылина о своих служебных успехах: «Какая перемена в моей жизни — поверить трудно!»; «Дело мое здесь очень ответственное и должен сказать масса желающих занять мое место!.. Директор со мною дружен, положение мое в этом отношении просто нежданное — дела очень большие и я пользуюсь безусловным доверием! В большой мере я вам тому обязан, глубокоуважаемый Александр Васильевич, не вашим советам только, [а] но и примером вашей трудовой жизни!»; «Р. S. Заметьте курьез Александровский завод меня пригрел»4 (Минин намекает на совпадение имен писателя и завода).
Когда в 1900 году А. С. Суворину после тридцатилетнего цензурного запрета наконец-то удалось, используя свои связи в высших правительственных сферах, добиться разрешения на постановку в своем театре «Смерти Тарелкина» (под защитным названием «Расплюевские веселые дни»), Сухово-Кобылин 4 сентября приехал в Петербург, чтобы, как всегда, быть на всех репетициях, строго и придирчиво следить за подготовкой спектакля, выполняя фактически обязанности сорежиссера.
В столице Сухово-Кобылин остановился на Сергиевской улице, в доме № 60, в квартире 10. В день приезда его сразу же навестили Суворин и Минин. Речь, понятно, повели о будущей премьере. В этот же вечер драматург поспешил в театр, на репетицию своей нежданно воскресшей пьесы.
В подаренный ему экземпляр «Картин прошедшего» Минин аккуратно вклеил приглашение Сухово-Кобылину посетить в 7 часов вечера 6 сентября 1900 года репетицию «Расплюевских веселых дней» в Театре Литературно-художественного общества.
В неопубликованных письмах Сухово-Кобылина к Минину (59 писем и записок: 18 мая 1883 года — 5 марта 1901 года — хранятся в Рукописном отделе ИРЛИ: Ф. 186. Ед. хр. 11. Лл. 1—108; 16 писем: 2 мая 1892 года — 1901 года, после 30 августа — в РГАЛИ: Ф. 438. Оп. 1. Ед. хр. 268. Лл. 1—33об.; в ИРЛИ, кроме того, есть 14 телеграмм писателя к Минину: Ф. 186. Ед. хр. 10. Лл. 1—14) драматург рассказывает своему другу о новейших научных открытиях, следит за новой литературой по различным областям знаний, обсуждает политические новости, поверяет свое философское учение — неогегелизм, или Всемир (Минин серьезно занимался философией), доверительно делится своими житейскими и хозяйственными заботами.
Минин был не только «Первым другом и дорогим Сомыслителем» Александра Васильевича, но и его первым биографом и библиографом: влюбленным и беспристрастным, дотошным и бескорыстным, вдумчивым и кропотливым, горячим и точным.
Он составил аннотированный указатель полученных от Сухово-Кобылина писем (разумеется, бережно их сохранил, как и все материалы писателя), готовил биографическую канву драматурга. Записывал его высказывания о Льве Толстом, Достоевском («Он очень уважал психологический анализ в романах Достоевского». — Минин Н. В. <Биография А. В. Сухово-Кобылина>. Ед. хр. 1. Л. 16), о Золя, Ростане, Сарду; Сухово-Кобылин считал французских писателей своими учителями (Там же. Л. 18).
Минин следит за всей, увы, не очень-то обильной литературой о Сухово-Кобылине. Фиксирует «хороший отзыв Бартенева П. И. — Русск. архив. 1910. № VI» (с. 454—456; Для биографии Сухово-Кобылина. Там же. Л. 12); недоволен, что профессор С. А. Венгеров «причисляет Сух.-Коб. к авторам одного произведения»5, а критик Л. Я. Гуревич6 «видит в нем подражателя Гоголя — не более» (Там же).
Зато восхищается статьей А. В. Амфитеатрова7: «Амфитеат- ров — целый панегирик Сух.-Коб. !!!» (Там же); «Дай Бог здоровья уважаемому Амфитеатрову — он не постеснялся высказать совершенно обратное мнение, чем все благоприятели и неприятели Сухово-Кобылина <...> Он прямо заявил громогласно, что С. К. обладал огромным талантом <...>» (Февраль 1924 года. Сухово-Кобылин. Там же. Л. 95). Напомним: в статье Амфитеатрова (1904), в лучшей статье, когда-либо написанной о Сухово-Кобылине, впервые была признана классикой вся его трилогия.
Особенно горячо Николай Васильевич протестует против книги Леонида Гроссмана «Преступление Сухово-Кобылина», против несправедливых обвинений своего великого друга, возмущаясь теми, которые все «решают своим судом — без всякой церемонии это запутанное дело» (Сухово-Кобылин. Там же. Л. 49об.). Его обрадовала опубликованная «4 сентября 1927 г. в “Красной газете” симпатичная статья уважаемого В. Лаврецкого, который считает доказательства убийства, приводимые Леонидом Гроссманом, — крайне слабыми» (Там же).
Вл. Лаврецкий в рецензии «А. В. Сухово-Кобылин и Луиза Симон-Деманш» замечает, что автор «Преступления Сухово-Кобылина» пытается опровергнуть «традиционное мнение о непричастности к этому событию будущего драматурга». «Но доказательства, приводимые Леонидом Гроссманом, крайне слабы. Прямых улик против Сухово-Кобылина никогда не было, нет их и теперь, а косвенные шатки и противоречивы»8.
Минин верно замечает: «Об Сухово-Кобылине русской критической литературою была принята система умалчивания» (Февраль 1924 года. Сухово-Кобылин. Там же. Л. 88). По его мнению, это объясняется, во-первых, желанием отомстить Сухово-Кобылину «за предисловие к изданию его сочинений, где он критикует критиков, а во-вторых, ввиду не симпатичного им <его> направления недостаточно либерального, тогда модного <...>» (Там же. Подразумевается предисловие к «Делу» — «К публике (Писано в 1862 году)», где критики сопоставляются с добросовестными, то есть с понятыми при полицейском обыске). Эпитет «либеральный» явно заменяет словечко «революционный».
Минин «с удовольствием и удивлением» прочел статью С. А. Переселенкова «А. В. Сухово-Кобылин»9 (Там же). С удовольствием — потому что это была первая литературоведческая статья о творчестве Сухово-Кобылина. С удивлением — потому что понял, как мало известно о драматурге: «<...> прочитав так добросовестно и трудолюбиво составленную статью — где помещено почти все, что писано про А. В., и я увидал, что многое мне достоверно известное канет в Лету и, к сожалению, биография С. К. останется, как и биография Грибоедова, почти неизвестной публике» (Там же. Л. 91).
И Минин в 20-е годы, хотя он слишком уж самоуничижительно жаловался на свое «неумение и неспособность и непривычку к писанию», берется за перо, ибо «мои 73 года не позволили мне откладывать в долгий ящик это дело, так как в этом возрасте скоро и нежданно да еще по нынешним временам, можно попасть самому и в долгий ящик» (Там же. Л. 90). Он торопится записать все, что он знает о жизни драматурга. В Рукописном отделе ИРЛИ хранятся статьи, заметки и наброски Минина. Много лет спустя материалы из французского архива Сухово-Кобылина подтвердили достоверность абсолютного большинства фактов и наблюдений Николая Васильевича.
В конце 1927 года Минин предложил петроградской «Красной газете» статью «Сухово-Кобылин», начинавшуюся трагическим признанием драматурга: «Я родился под черным флагом!» Если бы статья была опубликована, читатели узнали бы неизвестные в ту пору факты из биографии Сухово-Кобылина, услышали бы горячую отповедь Минина: «К публике, к читающей публике, к тем, кто насладился его пьесами, обращаюсь я с самой искренней просьбою: Не верьте бездоказательным писаниям; судите своим умом и сердцем» (Там же. Лл. 50, 52—53).
Но «Красная газета» и не подумала опубликовать статью Минина. Видимо, безуспешным было его обращение и в другие издания. В эпоху тотальной идеологизации, большевистского жонглирования историческими событиями реальные факты мало кого интересовали.
Только Борис Львович Модзалевский (1874—1928) — знаменитый публикатор и комментатор историко-литературных документов ХIХ века, один из создателей Пушкинского Дома — понял, какой бесценный кладезь знаний у Минина. 16 декабря 1926 года Модзалевский торопит Гроссмана (тот первым начал научное изучение биографии и творчества Сухово-Кобылина): «Спешите в Пб., чтобы использовать Н. В. Минина; я говорил с ним о Вас и он готов сообщить Вам все, что знает, а знает он очень много и твердо»10.
Не дожидаясь приезда явно не спешащего Гроссмана, Модзалевский сам беседует с Николаем Васильевичем, подробно расспрашивает его о Сухово-Кобылине.
Лишь спустя год, после третьего настойчивого напоминания Модзалевского, Леонид Гроссман приезжает в северную столицу и записывает воспоминания Минина. Записывает, к сожалению, очень кратко, конспективно. Увлеченный своей романтической версией о Сухово-Кобылине как убийце Симон-Деманш, ученый спрашивает своего собеседника больше всего о судебном деле, а о нем-то Минин мог знать только понаслышке. И фиксирует Гроссман в основном те наблюдения Николая Васильевича, которые хоть как-то совпадали с придуманной литературоведом легендой11. Разумеется, Леонид Петрович никогда не примыкал к передовому полку официальных советских истолкователей литературы, кои тасовали реальные факты по цекистской идеологической прихоти, но его не очень-то занимало капитальное изучение биографии писателя.
Гроссман не раз встречался с Мининым, как видно из письма Евгении Николаевны Мининой («Надеюсь, Вы не забыли Ваши встречи с моим отцом Ник. Вас. Мининым <...>»12), написанного 22 мая 1936 года, уже после смерти отца; помог ему напечатать занимательный очерк «Как Некрасов научился играть в карты»13.
Но уникальные познания Николая Васильевича Минина — «Первого друга и дорогого Сомыслителя» Сухово-Кобылина, первого биографа и библиографа великого русского писателя и философа — так никогда и не потребовались самой передовой советской науке.
